Дивовижно сполучаються партії різноманітних інструментів у композиції. Існуючи по окремості, вони повністю зливаються в ансамбль, в доповненні одне одного, стають нероздільними, утворюючи цільну рухливу картину звуку. Це можна порівняти лише з архітектурою, де окремі елементи декору та технічних конструкцій неповторно організують простір, утворюють неподільну – індивідуальну – конструкцію, стіну. Це наче рухлива нерухомість. Партії налягають одна на одну, кожний звук займає належне йому місце, все відбувається саме так, як треба.
Тільки коли ти повністю обертаєшся на слух, можеш відчути звукову картину повністю і здивуватися цій неможливій цільності, взаємній обумовленості. Повна, насичена картина, залізна логіка постає перед очами уяви. Емоційна страва, емоційний вузол, емоційна архітектоніка вибудовує палаци, насичуючи сприйняття глибоким відчуттям неповторного буття, його квінтесенції. Гармонія зводить колони, накриває конструкцію куполом, простір ущільнюється, щоб впустити до себе ліпнину мелодії, безпосередню естетику, декор, що є фінальним рухом дійства, його сюжетом, центром.
Композиція з декількох частин подібна до декількох залів, декількох просторів, що утворюють анфіладу відчуттів, анфіладу буттєвої еволюції. Від трагедії до комедії, від гімну до реквієму може рухатися душа, залишаючи слід кожного руху в звуці. Або ж сам звук є безпосереднім рухом душі, він не є засіб, але мета, не те, що спричиняє чи відображає буття, а є саме буття?.. Музика і вербальне мистецтво дорівнюють одне одному за модулем. Одне декодує і рекодує інше, нота є джерелом літери, літера є джерелом нот. Це сполучення думки і почуття, душі та розуму. Якщо вербальне мистецтво є посередником між матеріальним і нематеріальним, то музика здебільшого саме нематеріальна, духовна, та ланка матеріалізації енергії, що максимально наближена до душі.
Архітектура одночасно користується двома методами – математичним та мистецьким. Організація простору не може існувати без рівноваги елементів-носіїв, без узгодження фізичних сил цього простору. За це відповідає математика. Але сама організація простору окрім утилітарного змісту має значення духовної насолоди, що змушує архітектора наділяти лінії організованого простору естетичним сенсом, тобто – красою. Таким чином організація простору є наділенням його рисами власного „я”, відповідністю чуттєвим фантазіям. Архітектура дає одночасно засіб виживання і стартовий майданчик до подальшої сенсуальної розбудови внутрішнього світу людини. Психіка (духовність) формується оточенням (матеріальністю) за допомогою створення оптимального середовища. „Стіни допомагають думати”.
Для кожного окремого духу має створюватися відповідний простір, але сучасне матеріальне становище людей (читай – стан тіла) не дозволяє отримати такий необхідний фактор життя. Доводиться шукати прихист у багатоповерхових коробках, що заганяють дух у подібність, масовість. Поки що суспільство не розвилося достатньо, щоб узгоджувати кількість потреб з якістю їх реалізації. Відсутня соціологічна математика, що будується знову ж таки – на ґрунті духовного розвитку прагнень.
Математика є тим родом мистецтва, що відповідає за взаємовідношення фізичного. Вона рахує та вираховує міри світу, віднаходить кількісні закономірності й через них визначає – якісні. Числа – літери матеріального, формули – його поезія. Математика – поетика фізичного світу. Це поетика об’єктивного. Мистецтво є його продовженням і протилежністю, свого роду „янем до яна”. Це – суб’єктивне, нематеріальне, духовне. Але вони неподільні. Адже матеріальне несе на собі духовне, а останнє не може існувати без першого. Просто ці два мистецтва пізнають світ з різних його боків, різних початків. І сплетені вони одне з одним набагато щільніше, ніж може здаватися на перший погляд.
Літературна поезія, музика мають ритмічну природу. Ритміка може бути явною чи прихованою, фабульною чи формальною, але вона завжди має бути. У цьому є відмінність мистецтва від, скажімо, технічної літератури чи шуму. А сам ритм є властивістю буття, що може бути виміряна математичним методом. Також ритм утворює свою власну геометрію. В літературі це композиція строк, у музиці – побудова періоду з його підрозділами. Все це можна намалювати, перевести у геометричну відповідність. Для кожної форми мистецтва, навіть для кожного твору буде характерна власна математична форма. Але математика чисто формальна. Відсутність фабули, енергетичного насичення, „фізичного сенсу” робить цю форму мертвою. Саме відчуття та думки насичують форму, надають їй особливе єство. Тому так звана „числова поезія”, де строки будуються із назв чисел відповідно до поетичного розміру, є не більше, ніж простою забавкою, що не залишає в душі почуттів окрім гумору.
Ритм є кінетичною енергією буття, емоції, думки та числа є матерією, що наділена енергією потенційною. Обидва боки існування доповнюють одне одного до повної реалізації (утворення реальності).
Висновком сказаного є ширше розуміння творчої діяльності як такої. Наука не так далека від мистецтва, що має нібито цілком суб’єктивну, або ж – ліричну природу. Просто наука є протилежним входом до храму розуміння реальності. Критичний та скептичний науковий погляд необхідний для збереження ясності свідомості, це є свого роду якорем душі у змішаних в одне море баченнях - зовнішньому та внутрішньому. Але рух уперед неможливий, якщо психіка стане повністю підвладною матеріальному сприйняттю. Тоді постраждає її чуттєва природа, яка є рівнем глибшим за розум відносно особистості. Вихід полягає у збалансованості цих початків. І кожному роду мистецтва з його течіями думки має бути притаманна власна образна система, що по-своєму застосовує математичний метод. Якщо сказати метафорично, математика має бути злітною смугою для почуттів, скомбінованих у мистецькі твори. Врешті-решт, усе це неподільно.
Показ дописів із міткою Арт. Показати всі дописи
Показ дописів із міткою Арт. Показати всі дописи
неділя, 18 жовтня 2009 р.
середа, 5 серпня 2009 р.
Opus Excrementus или океаны пустословия контемпорари арта
«Кич есть абсолютное отрицание говна в дословном и переносном смысле слова; кич исключает из своего поля зрения все, что в человеческом существовании по сути своей неприемлемо»
Милан Кундера, «Невыносимая лёгкость бытия», 1984
Скорее всего, можно сказать больше, кич – это стремление к говну как способу простейшей самореализации через эпатаж. Ситуация в современном искусстве похожа на анекдот: «Иногда тебя не замечают, игнорируют твой голос, даже слезы проходят мимо их внимания… Но стоит только один раз пёрнуть…» Само искусство же становится конкурсом на более громкий пук с более громкой претензией на гениальность. Но проблема тяжела: как вообще можно определить, где хорошее произведение, а где плохое? Вопрос стар, как мир, и его нерешенность только способствует размножению всяческих мошенников, выдающих экскременты за плод высочайшего творчества.
Рецепт успеха для начинающего кичера: сначала кушается банка гороха, потом производное организма выпускается в баночку, на баночку лепится бумажка с датой и материалом, из которого изготовлен продукт (в данном случае – горох). Затем это несется в центр современного искусства, выставляется перед меценатом. Меценат пытается поставить глаза обратно в орбиты, у него это получается с трудом. Он краснеет, белеет и спрашивает:
- Это фо такое?
Молодой художник не должен тушеваться, он надевает маску высшей степени удивления, и произносит с придыханием:
- Ка-а-а-ак?! Вы не понимаете?! Это же верх концептуальной выразительности, формирующей понимание бесполезности окружающей действительности посредством сознания того, что единственное настоящее творчество человека – это его экскременты!
У вас есть возможность перечитать этот текст с расстановкой, и вполне может быть, что вы из него даже что-то извлечете. Но для мецената эта скороговорка будет лишь кодом для взлома его сознания, и необходимым вербальным подтверждением достоинства экспоната.
Результат – музеи полнятся баночками с окаменевшим калом и бумажками с его составом и датой. Собираются в музее зрители. С одной стороны это интеллектуалы, с другой стороны те, кто усиленно под них косит. Становятся они и глазеют на шедевры. Самый смелый интеллектуал задает вопрос: «А в чем же смысл?» Стоящий рядом псевдоинтеллигент пояснить фабулу не сможет, но и дураком несведущим ему показаться не захочется, а посему он просто скорчит презрительную мину. Возможно, еще добавит: «Как вы не понимаете?!» Смелый интеллектуал заподозрит неладное, пойдет искать самого художника, дабы заплевать его и закидать банановой кожурой. Новатор контемпорари арта будет стоять ожидать его где-нибудь в зале экспозиции. И после вышеописанного вопроса начнет еще более вышеописанную скороговорку, подкрепляя ее неологизмами и узкоспециальным сленгом для пущего эффекта. В итоге у смелого интеллектуала остается два выхода: либо поверить художнику на слово и принять баночки как нечто недоступное его убогому мировидению, либо еще больше разъяриться, бросить художнику пару ласковых и удалиться восвояси.
Вопрос «кто из них прав?» - остается. Зная, что новатор сжульничал, обыватель может с уверенностью бросить в него камень, разоблачить и наказать. Но кто, черт побери, из этих личностей признается, что он – лжец?! Кто станет рубить под собой сук вместо того, чтобы рубить бабло?! Нет, наше время идиотами не славится, тем паче в понимании термина через роман Федора Михайловича. Поэтому ценителю остается потреблять горы материала сомнительного качества, выслушивая соревнующиеся в нелепости концепции или «фи!» в свой адрес со стороны рыб-прилипал интеллектуального движения.
Такие «рыбы» вооружаются кое-какой эрудицией, кое-каким знанием достаточно громких имен, в лучшем случае, собственной наглостью и эгоцентризмом на фоне определенной одаренности. А после этого создают среду интеллектуального гламура, где функцию страз выполняют те самые громкие имена и презрительные «фи!» в сторону осмелившихся задавать вопросы. Последние сразу попадают в разряд неучей, бездарностей и «вообще зачем вы сюда пришли». Смысла в таких обществах где-то столько же, сколько и в дорогих ночных клубах:
Зачем нам показывают вальяжно шествующих по красному коврику в двери нового сверхдорогого НК «звезд»? Какой смысл в такой модели успеха? У всех этих господ такие серьезные и пафосные выражения лиц, будто они совершают какой-то жутко важный ритуал, хотя они приезжают туда напиться и пострекотать о футболе-бабах-мужиках-сумочках-драгоценностях-машинах. Что-то похожее происходит и с интеллектуальными кругами. Вроде бы умные, даже талантливые люди собираются, а действо получается то же самое: спиртное, нелепые разговоры ни о чем и хвастовство собственной эрудицией. Или даже просто – образом эксцентрика. Так поступают подростки, так поступают юноши-девушки, так поступают взрослые и пожилые. Все довольны, спасибо за внимание.
Какая здесь может быть речь о сопротивлении, тем паче – о культурном? Получается, что даже сопротивление есть ничто иное, как страза на розовом костюме каких-нибудь «поющих трусов» от интеллигенции. Мы снова вращаемся вокруг «протеста ради протеста», бесцельной ломки всего, что можно сломать (по принципу вампиров из фильма «30 дней ночи») и попыток отрезать контемпорари арт от истории.
«Искусство» - «искусить» - «искушенный». Это слово этимологически обозначает мастерство, жизнь творчеством. Однако творит даже ребенок, но это не делает его «искусным мастером». Чтобы сделать свои творения искусством, нужна не только тяга к творчеству, но и знание выработанных предшественниками приемов. Когда сумеешь сделать то же, что и учитель, или лучше него, тогда обретешь право сделать уже что-то свое и называть это искусством. Если бы Малевич писал свой квадрат, будучи дилетантом, его можно было бы осмеять и посадить в психушку от греха подальше. Но суперматизм основал человек, прошедший все этапы художественного образования, а значит за всем этим уже есть то нечто, за которым могут идти увлеченные последователи. На жизнь имеет право всё, но вот на уважение и претензию – далеко не всё.
И зачастую действительно достойные художники, обладающие природным талантом, позволяющим им создавать прекрасное, минуя специальное образование, подают себя без претензии. Нет у них этого пустого пафоса, гремящих пустыми бочками концепций. Зато есть сила духа, пролитая в материальный мир через искусство. И, как ни странно, они сами стремятся познать то, чем занимаются, потому что видят в образовании новый горизонт, а не серую стену рамки. Вот это и есть контемпорари арт – где есть новизна, причудливость очертаний, даже изощренность, но нет пустоты и содержания новаторских баночек. Такое искусство и не стремится выдрать себя из истории, потому что оно достойно уже созданного, оно опирается на него, но при этом сохраняет своеобразие, не занимается повторением пройденного или плагиатом.
Пришла пора подумать, зачем все это обилие букв, недовольства и претензий к претензиям…
Кич в нашей стране не делает пользы искусству, потому что не имеет под собой никакой физической и идейной основ. У кичера нет ни достойного произведения, ни смысла его для жизни (я не говорю о «поучительности», я говорю хотя бы о той же «гармонии»). Есть только многословие, неспособное создать что-то реальное, даже запустить какую-либо выставку без поддержки наделенных деньгами. Есть пассивность, жалобы на непонятость и апелляции к Западу, который «нам поможет».
Сейчас нужно подумать о том, как нам избавиться от этого пустословия и культурного мошенничества, как заняться искусством, а не его пародированием. Для этого нужно, для начала, обратиться к истокам, поучиться у них, не бросать себя на уровень примитивности, изобретая велосипед наново, а оттолкнуться от уже имеющегося и создать нечто еще более интересное. Пусть это назовут эклектикой, но это будет новшеством, причем достойным. Потом нужно вспомнить о мастерстве. Не надо бросаться широко публиковать первое удачное произведение и создавать себе сомнительную славу, надо сначала достигнуть достаточного уровня в собственном творческом развитии. Тогда и произведение будет лучше, и слава прочнее, потому что будет строиться не на мимолетных чувствах эпатажа, а на глубоком эстетическом понимании созерцателя.
Все это, вполне возможно, звучит консерватистски, но не думаю, что эти два простейших подхода навредят многообразию творчества. Сколько людей – столько душ, и даже эпигоны создают в чем-то отличные вещи. Просто обилие дешевых подделок под искусство начинает раздражать так же, как засилье рекламы и прочих прелестей поп-арта. Нынче важно не допустить того, чтобы антипоп стал тем же попом, только выкрашенным в другой цвет. Именно кич этим грозит, сливая воедино мир культуры массовой с культурой, взявшейся нести флаг «высокой» в наш век.
Вдохновения, Господа! И шедевров!
Примером послужили работы Дэмиэна Хёрста, Вима Дельвоя, новость о «стремяночной выставке» Йоко Оно, работы представителей белорусского актуального искусства и т. д.
Милан Кундера, «Невыносимая лёгкость бытия», 1984
Скорее всего, можно сказать больше, кич – это стремление к говну как способу простейшей самореализации через эпатаж. Ситуация в современном искусстве похожа на анекдот: «Иногда тебя не замечают, игнорируют твой голос, даже слезы проходят мимо их внимания… Но стоит только один раз пёрнуть…» Само искусство же становится конкурсом на более громкий пук с более громкой претензией на гениальность. Но проблема тяжела: как вообще можно определить, где хорошее произведение, а где плохое? Вопрос стар, как мир, и его нерешенность только способствует размножению всяческих мошенников, выдающих экскременты за плод высочайшего творчества.
Рецепт успеха для начинающего кичера: сначала кушается банка гороха, потом производное организма выпускается в баночку, на баночку лепится бумажка с датой и материалом, из которого изготовлен продукт (в данном случае – горох). Затем это несется в центр современного искусства, выставляется перед меценатом. Меценат пытается поставить глаза обратно в орбиты, у него это получается с трудом. Он краснеет, белеет и спрашивает:
- Это фо такое?
Молодой художник не должен тушеваться, он надевает маску высшей степени удивления, и произносит с придыханием:
- Ка-а-а-ак?! Вы не понимаете?! Это же верх концептуальной выразительности, формирующей понимание бесполезности окружающей действительности посредством сознания того, что единственное настоящее творчество человека – это его экскременты!
У вас есть возможность перечитать этот текст с расстановкой, и вполне может быть, что вы из него даже что-то извлечете. Но для мецената эта скороговорка будет лишь кодом для взлома его сознания, и необходимым вербальным подтверждением достоинства экспоната.
Результат – музеи полнятся баночками с окаменевшим калом и бумажками с его составом и датой. Собираются в музее зрители. С одной стороны это интеллектуалы, с другой стороны те, кто усиленно под них косит. Становятся они и глазеют на шедевры. Самый смелый интеллектуал задает вопрос: «А в чем же смысл?» Стоящий рядом псевдоинтеллигент пояснить фабулу не сможет, но и дураком несведущим ему показаться не захочется, а посему он просто скорчит презрительную мину. Возможно, еще добавит: «Как вы не понимаете?!» Смелый интеллектуал заподозрит неладное, пойдет искать самого художника, дабы заплевать его и закидать банановой кожурой. Новатор контемпорари арта будет стоять ожидать его где-нибудь в зале экспозиции. И после вышеописанного вопроса начнет еще более вышеописанную скороговорку, подкрепляя ее неологизмами и узкоспециальным сленгом для пущего эффекта. В итоге у смелого интеллектуала остается два выхода: либо поверить художнику на слово и принять баночки как нечто недоступное его убогому мировидению, либо еще больше разъяриться, бросить художнику пару ласковых и удалиться восвояси.
Вопрос «кто из них прав?» - остается. Зная, что новатор сжульничал, обыватель может с уверенностью бросить в него камень, разоблачить и наказать. Но кто, черт побери, из этих личностей признается, что он – лжец?! Кто станет рубить под собой сук вместо того, чтобы рубить бабло?! Нет, наше время идиотами не славится, тем паче в понимании термина через роман Федора Михайловича. Поэтому ценителю остается потреблять горы материала сомнительного качества, выслушивая соревнующиеся в нелепости концепции или «фи!» в свой адрес со стороны рыб-прилипал интеллектуального движения.
Такие «рыбы» вооружаются кое-какой эрудицией, кое-каким знанием достаточно громких имен, в лучшем случае, собственной наглостью и эгоцентризмом на фоне определенной одаренности. А после этого создают среду интеллектуального гламура, где функцию страз выполняют те самые громкие имена и презрительные «фи!» в сторону осмелившихся задавать вопросы. Последние сразу попадают в разряд неучей, бездарностей и «вообще зачем вы сюда пришли». Смысла в таких обществах где-то столько же, сколько и в дорогих ночных клубах:
Зачем нам показывают вальяжно шествующих по красному коврику в двери нового сверхдорогого НК «звезд»? Какой смысл в такой модели успеха? У всех этих господ такие серьезные и пафосные выражения лиц, будто они совершают какой-то жутко важный ритуал, хотя они приезжают туда напиться и пострекотать о футболе-бабах-мужиках-сумочках-драгоценностях-машинах. Что-то похожее происходит и с интеллектуальными кругами. Вроде бы умные, даже талантливые люди собираются, а действо получается то же самое: спиртное, нелепые разговоры ни о чем и хвастовство собственной эрудицией. Или даже просто – образом эксцентрика. Так поступают подростки, так поступают юноши-девушки, так поступают взрослые и пожилые. Все довольны, спасибо за внимание.
Какая здесь может быть речь о сопротивлении, тем паче – о культурном? Получается, что даже сопротивление есть ничто иное, как страза на розовом костюме каких-нибудь «поющих трусов» от интеллигенции. Мы снова вращаемся вокруг «протеста ради протеста», бесцельной ломки всего, что можно сломать (по принципу вампиров из фильма «30 дней ночи») и попыток отрезать контемпорари арт от истории.
«Искусство» - «искусить» - «искушенный». Это слово этимологически обозначает мастерство, жизнь творчеством. Однако творит даже ребенок, но это не делает его «искусным мастером». Чтобы сделать свои творения искусством, нужна не только тяга к творчеству, но и знание выработанных предшественниками приемов. Когда сумеешь сделать то же, что и учитель, или лучше него, тогда обретешь право сделать уже что-то свое и называть это искусством. Если бы Малевич писал свой квадрат, будучи дилетантом, его можно было бы осмеять и посадить в психушку от греха подальше. Но суперматизм основал человек, прошедший все этапы художественного образования, а значит за всем этим уже есть то нечто, за которым могут идти увлеченные последователи. На жизнь имеет право всё, но вот на уважение и претензию – далеко не всё.
И зачастую действительно достойные художники, обладающие природным талантом, позволяющим им создавать прекрасное, минуя специальное образование, подают себя без претензии. Нет у них этого пустого пафоса, гремящих пустыми бочками концепций. Зато есть сила духа, пролитая в материальный мир через искусство. И, как ни странно, они сами стремятся познать то, чем занимаются, потому что видят в образовании новый горизонт, а не серую стену рамки. Вот это и есть контемпорари арт – где есть новизна, причудливость очертаний, даже изощренность, но нет пустоты и содержания новаторских баночек. Такое искусство и не стремится выдрать себя из истории, потому что оно достойно уже созданного, оно опирается на него, но при этом сохраняет своеобразие, не занимается повторением пройденного или плагиатом.
Пришла пора подумать, зачем все это обилие букв, недовольства и претензий к претензиям…
Кич в нашей стране не делает пользы искусству, потому что не имеет под собой никакой физической и идейной основ. У кичера нет ни достойного произведения, ни смысла его для жизни (я не говорю о «поучительности», я говорю хотя бы о той же «гармонии»). Есть только многословие, неспособное создать что-то реальное, даже запустить какую-либо выставку без поддержки наделенных деньгами. Есть пассивность, жалобы на непонятость и апелляции к Западу, который «нам поможет».
Сейчас нужно подумать о том, как нам избавиться от этого пустословия и культурного мошенничества, как заняться искусством, а не его пародированием. Для этого нужно, для начала, обратиться к истокам, поучиться у них, не бросать себя на уровень примитивности, изобретая велосипед наново, а оттолкнуться от уже имеющегося и создать нечто еще более интересное. Пусть это назовут эклектикой, но это будет новшеством, причем достойным. Потом нужно вспомнить о мастерстве. Не надо бросаться широко публиковать первое удачное произведение и создавать себе сомнительную славу, надо сначала достигнуть достаточного уровня в собственном творческом развитии. Тогда и произведение будет лучше, и слава прочнее, потому что будет строиться не на мимолетных чувствах эпатажа, а на глубоком эстетическом понимании созерцателя.
Все это, вполне возможно, звучит консерватистски, но не думаю, что эти два простейших подхода навредят многообразию творчества. Сколько людей – столько душ, и даже эпигоны создают в чем-то отличные вещи. Просто обилие дешевых подделок под искусство начинает раздражать так же, как засилье рекламы и прочих прелестей поп-арта. Нынче важно не допустить того, чтобы антипоп стал тем же попом, только выкрашенным в другой цвет. Именно кич этим грозит, сливая воедино мир культуры массовой с культурой, взявшейся нести флаг «высокой» в наш век.
Вдохновения, Господа! И шедевров!
Примером послужили работы Дэмиэна Хёрста, Вима Дельвоя, новость о «стремяночной выставке» Йоко Оно, работы представителей белорусского актуального искусства и т. д.
Підписатися на:
Дописи (Atom)